Лифштински о поэзии и женщинах

Как-то Лифштински вышел из себя, выпивая с другом  Эдей Эркарауловым  в тесной боннской  квартирке в окружении двух самых крупных  по физическому весу русскоязычных поэтесс-немок. Он вышел из себя, после того, как Эдя многократно цитировал Омара Хайяма....Он не просто вышел, а заорал :
Я ненавижу, когда ХАЯМА  ЧИТАЮТ БАБАМ ПОЛУПЬЯНЫМ!

Эдя оказался в шоке, немки в ауте....

потом Лифштински тихо добавил: У ЖЕНЩИН НЕТ ИСТОРИИ....ТОЛЬКО КОНТАКТЫ...

Что он этим хотел сказать -до сих пор непонятно...но что-то в этом Есть!...

Блонди или кровать в отеле

Белокурая Блонди ворвалась в жизнь Бориса Лифштински стремительно и неожиданно в день посещения им стоматолога. Она сумела за два дня знакомства и общения в холле ожидания клиники, убедить его провести с ней романтичную ночь в отеле «Камея», конечно же, в номере люкс.

Блонди была полуроскошной женщиной, с большим не потерявшим форму бюстом, но все еще твердым задом, синеглазой, стройной и неугомонно-оптимистичной. Ее глаза и рот были в постоянном контакте - как заговорщики. Когда она что-то говорила, то глаза закрывались, а когда она молчала - глаза были открыты и казалось, что она именно ими слушает собеседника!

И Лифштински позвонил на второй день вечером своему другу Александру Шнитке. Шнитке просьбу выполнил моментально. За такие заказы он получал от отелей бонус - один бесплатный ужин с пивом в воскресный день.

И как только заказ был принят, Шнитке весело прокричал на потевшей в кухне жене:

- Роза! В следующее воскресение ты отдыхаешь. Нас ждет роскошный ужин в отеле «Камея»!

А в это время Лифштински уже пересчитывал наличные для чаевых прислуге отеля и доставал из сейфа кредитную карту к оплате будущего удовольствия, не обращая внимания на поступающие телефонные звонки и сигналы сообщений. Он знал, что это Блонди, но ему хотелось позвонить ей самому и сказать что-то вроде:

- Дорогая! Я все сделал и жду тебя после 16.00. Вот так детка. Вот так.

Будучи дотошным во всем Лифштински зашел на сайт отеля, чтобы посмотреть, что же из себя представляет этот номер люкс. И прочел описание своего будущего номера: «Номер Romantic – расположен на втором этаже, площадь 55 кв.м., с балконом, с исключительным видом на великолепный парк с аттракционами. Большая кровать, пастельные тона номера, мягкий свет, нежные струящиеся драпировки вокруг кровати подарят вам ощущения радости и наполнят яркими впечатлениями о пребывании в нашем отеле. Исключительный номер для проведения незабываемой Свадебной ночи».

Дочитав до конца и посмотрев картинки с внешним видом номера, Лифштински вздохнул: «Незабываемой Свадебной ночи. Сколько же там было таких ночей?».

Затем он позвонил и произнес спокойным ровным голосом, добавляя в слова по-необходимости нотки радости, иронии или грусти: «Дорогая! Я все сделал и жду тебя после 16.00. Вот так детка. Вот так. Нас ждет сказочная ночь. Я жду..!».

Надел пиджак, вышел во дворик, сел в машину и поехал в отель, чтобы освоиться, пощупать кресла и кровать, принять душ, заказать легкую закуску и напитки.

Когда он подошел к стойке, девушка на ресепшине встретила его с неописуемой радостью. Лифштински подумал: «Как же их так обучили? Работают лучше актеров! Наверняка в такую погоду и при такой работе невозможно быть вечно радостной. Да, Бог с ней». И стал заполнять листок для гостя.

Девушка продолжала быть в радостном состоянии и получив листок спросила: «Сэр, вы сейчас произведете оплату?». И не дожидаясь ответа выпалила, резко изменив выражение лица на обвинительное: «C вас 820 евро!».
Лифштински, будто бы всю жизнь платил за ночь такие деньги, ни сделал ни одного лишнего движения, медленно раскрыл бумажник, вытащил карту и сказал голосом этакого уставшего миллионера: «Конечно! Cейчас же». И протянул ей карту.

Маска радости вновь вернулась к девушке ,она произвела операционные действия, нежно разложила перед Лифштински чек и лист гостя и карту-ключ от номера. И вот в 14.10 Лифштински зашел в тот самый номер.

Он медленно опустился в глубокое кожаное кресло и посмотрел на столик, на котором стояла ваза в виде зеленой женщины с белой розой, лежало два пульта и множество каких-то журналов, на которых сияли лица, части тела всех известных миру звезд и успешных людей. Для того, чтобы понять для чего предназначены пульты и услышать свой голос в беседе с кем-то, Лифштински позвонил на ресепшен той самой вечно радостной девушке, чтобы она прислала ему в помощь кого-то из персонала. Через минут пять в номере стоял молодой парень в ослепительно белой рубашке с ядовито зеленым галстуком, черных брюках и жилетке. У него были напомаженные гелем черные кудри, а на груди сверкала золотая табличка с именем - «Umit».

- Добрый день, сэр! Чем могу быть полезен? - спросил юноша, оглядываясь по сторонам.

Лифштински решил сразу перейти на более теплые отношения с этим явно не немецким служителем отеля.

Он уперся в него взглядом и начал:
- Тебя зовут Умит? Я в плохих отношениях с пультами. Хотел бы, чтобы ты мне объяснил как ими пользоваться.

Умит улыбаясь сразу же перешел к делу. Первый пульт - музыка, телевидение, свет - мягкий, яркий, интимный в этой комнате. Второй – от спальни и ванной. Вы можете дать команду, чтобы в джакузи набралась вода с определенной температурой, командовать шторами, кондиционером и...

- Ок, ок! - прервал его Лифштински, достал бумажку в 10 евро и протянул Умиту.

Умит как-то вяло протянул руку в ответ и перестал улыбаться. Лифштински все понял. И ему стоило еще десятки евро для появления улыбки на лице Умита, который, вдруг, предложил ему и бесплатную выпивку из бара:

"Подарок отеля. Виски, вино, водка, что хотите," - видимо довольный полученными чаевыми, Лифштински принял предложение, снял пиджак и попросил виски и пиво, закурил и стал ждать угощения. Умит вернулся очень быстро, поставил стакан со льдом, бутылки с виски и пивом, пакетики с орешками, смел со стола все журналы со знаменитостями в корзину для мусора. Почему-то это действие очень понравилось Лифштински - ему показалось,что Умит уравнял его в статусе с этими только что сиявшими на столе фотографиями известных и богатых людей!

Умит наливал красиво правой рукой, заложив левую руку за спину и при этом сам даже в наклоне держал корпус как танцор фламенко. Чувствовалась выучка и практика.

Лифштински с удовольствием выпил виски и уставился на шикарную кровать романтиков. И вдруг спросил:

- Умит, а много людей перебывало на этой кровати?

Умит удивленно перевел глаза в сторону кровати и ответил:

- Да, сэр! Очень много!
- И кто бывал здесь?- продолжил Лифштински.
- При мне здесь были Нана Ницше - модель, несколько известных банкиров,толстая русская певица с каким-то пареньком,один большой художник из Стокгольма, министры нашего правительства, да много кого.. А раньше говорят здесь веселились ребята из Депеш Мод!
- Да... - задумчиво произнес Лифштински, - и все они спали на этой кровати?
- Да, сэр! Кровать очень добротно сделана, ручной работы, настоящее чудо-кровать с подогревом, вы можете настроить на любую для вас удобную фигуру. Простите сэр, но мне нужно вернуться в рецепцию, если вам что-то еще будет нужно, дайте знать. Я к вашим услугам.
- Ок, извини, Умит. Конечно, конечно. Я забыл что ты на работе, - словно опомнившись сказал Лифштински и посмотрел на часы.

На них было 14 часов 38 минут. Затем он подошел к кровати, увидел на боковой панели подобие пульта от кровати, провел рукой по подушкам и вдруг со всей силы прыгнул на кровать. Кровать никак не среагировала на его бросок. Он перевернулся, лег на спину, затем бочком и уставился на картину, на которой была какая-то женщина в желтом без лица. Одним словом, вероятно большая загадка не только для него, но и для того кто создал это творение.

- Вот жизнь, - думал Лифштински, - заплатить такие деньги за кровать на которой перебывало множество не-понятно-кого. Наверняка, здесь в порах матраца, в коврах, везде остатки их кожи, ногтей, волос и бог знает еще чего. Кто бы не были эти знаменитости и просто богачи, живущие в таких номерах, все они обычные люди со всеми вытекающими последствиями. И с чего эта женщина затащила меня сюда? Чтобы потом кому-то рассказать, что она ночевала в номере, где, к примеру, отрывалась какая-то порно или шоу звезда?

В это время у него зачесался живот и он стал покрываться потом. Он резко вскочил и пошел к столику с напитками. Выпил залпом стакан пива, налил виски, сел в кресло и снова уставился на кровать. И решил снова позвонить в рецепцию. Умит явился буквально за две минуты.

- Что пожелаете сэр? - спросил он у Лифштински.

Тот достал из бумажника еще 20 евро, протянул их с какой-то тоской в глазах.

- Умит, я извиняюсь, но у меня еще появились вопросы, - сказал Лифштински.

Юноша держал его деньги как-то растерянно.

- Да, сэр, я вас слушаю. Но вы мне уже дали чаевые, спасибо.
- Дело не в деньгах, дело в другом, - ответил ему Лифштиски. В это время у него начала почесываться спина.
- Ты не помнишь кто был в последний раз в этом номере?

Умит как -то сразу покраснел и передернулся:
- Сэр! я не умею лгать, но как-то мне не хочется отвечать на этот вопрос. Хотя вы так щедры.. может быть вам не надо портить себе настроение.. как я понимаю.. вы будете здесь не один.. зачем вам это?
- Мне просто интересно, Умит, - пробурчал Лифштински, уже почесывая не только живот, но и спину, - будь добр расскажи.

Умит поднял свои блестящие черные глаза к потолку, оттянул узел ядовитого галстука и после небольшой, но значительной по смыслу паузы, начал говорить сбивчиво и нервно:
- Здесь больше месяца жил один старик из Баварии, во второй комнате его дочь и служанка. Он был здесь после неудачной операции. Рак, понимаете? Мы меняли постель через каждые два часа. Из него вытекало, выходило черт знает что. Тяжело было смотреть на него и на его близких. Мы старались как могли. Он умер два дня назад. Мы провожали его в последний путь всем отелем. Да вы не берите в голову, сэр! Это один из лучших номеров нашего отеля. Действительно, здесь очень романтичная обстановка!

Лифиштиски посмотрел на часы на них было 15.45.

- Спасибо, Умит! Извини, я больше не буду тебя задерживать, -выдохнул Лифштински, встал с кресла, выпил еще один стакан виски и взглядом проводил Умита. Когда тот закрыл дверь, Лифштински снова подошел к кровати, поднял покрывало, пощупал простыни. Они были плотными, белоснежными. Затем он добрался до матраца, на котором не было ничего, что о говорило бы о недавней смерти безнадежно больного человека.

“Надо же, что иногда отделяет одну судьбу человека от другой, -думал в эти минуты Лифштински, - простыни на кроватях в отелях, клиниках, черт знает где... в гостях... Мать была права, надо спать на своей кровати, чтобы никакая зараза к тебе не прицепилась!”

Он снова вернулся к виски, выпил еще одну порцию, пошел в ванную, преисполненную комфорта, вымыл руки, лицо и стал разглядывать себя в зеркале то включая,то выключая все лампы в ванной комнате. Лицо его от этих переключений не изменялось,глаза же выглядели то печальными,то разочарованными, то презрения неизвестно к чему. Закончив эту непонятную для себя процедуру, он твердым шагом пошел к своему пиджаку, одел его и вышел из номера.

На ресепшине он передал карту-ключ и попрощался с вечно радостной девушкой, у которой при передаче ключа возник недоуменный непонимающий взгляд.

Лифштински сел в машину в это время раздался телефонный звонок. Это была Блонди: “Я буду через пять минут, - прокричала она в трубку, - ужасно хочу к тебе милый!”
Лифштински тихо пробормотал: «Конечно, конечно, дорогая. Ключ у портье, делай там что хочешь.”

Его часы показывали 15.58

Книга Лифштински

15 ноября 2007 года сорокапятилетний Борис Лифштински встречал свой последний рассвет. Но он не знал об этом.
Лифштински лежал на широкой кровати, в своем доме в Нюмбрехте, что в Северной  Вестфалии и думал о чашке утренного кофе, пропущенном телефонном звонке, неоплаченных счетах за газ и электричество. Это были первые мысли, которые посетили его в то утро. Обычные сигналы, пробуждавшие  мозг и тело к действию и размышлениям.
Осень была на исходе. За окном солнце играло в прятки. Иногда моросил колючий серый дождь. Лифштинскому не нравились такие перемены в погоде. Он больше всего ценил определенность во всем, как, наверное, каждый человек не достигнувший ее. Но кто остановит дождь, кто обуздает ветер?
Поскольку долго лежать и думать не позволяло время, он поднялся, слегка размялся и пошел по старой истоптанной дорожке, ведущей  на кухню. Ему предстоял путь в 14 метров. Он всегда очень медленно шел на кухню  из спальни. И пока он шел, пока готовил себе завтрак, кофе, порцию таблеток и витаминов - мысли и разные вопросы продолжали вертеться в голове. Вспоминались какие-то отрывки разговоров, новостей, событий, которые он сразу старался делить на позитивные и негативные.
И каждое утро его мучил один и тот же  вопрос, что сделать сначала – закурить первую сигарету или позавтракать. Это мучение наблюдалось уже двадцать с лишним лет, с тех пор как он стал дымить  «по-взрослому». Чаще всего Лифштински все-таки не закуривал сигарету и мысленно хвалил себя за проявленную волю и стойкость. И при этом он никак не мог вспомнить, кто же дал ему в юности эту рекомендацию - не курить до еды.
Он вообще много чего не помнил. Не потому, что  память была слабая, а потому что он не хотел помнить то, что доставляло ему массу неприятных ощущений. Еще на подступах некоторых воспоминаний он уже краснел и покрывался потом. Такие воспоминания он сразу же старался одним махом удалять, стирать из памяти.
Чаще всего это были фрагменты из детства. Отец бьющий  наотмашь мать по щеке. Ее глаза и взгляд  сломленной женщины. Лицо первого мертвого человека - соседа, выставленного в гробу перед подъездом дома. Первое желание дотронуться до девочки-одноклассницы. Известие о гибели брата в каком-то пионерском лагере. Велосипед, на котором он от горя и отчаяния разгоняется и падает в котлован. Глаза доктора–волшебника, который выводит его из мира тьмы в мир людей. Можно было, конечно, систематизировать  то, что посещало его сознание, но он не хотел этим заниматься. Не хотел идти в глубь себя как горняк в шахту. Его ждали дела, работа, которые отвлекали и возвращали в реальность.
К этому времени кофе уже допивалось и раскрывался блокнот, который он вел педантично и ежедневно. В блокноте не было  записей о каких-либо событиях, днях рождений близких или  друзей. Только цифры и пояснения к ним. Эти записи он считал настоящей трагедией отдельно взятого человека, несравнимой с трагедиями Шекспира. Там присутствовали суммы приходов и расходов - от покупки моющих средств, до флакона духов для подруги, которую он считал самым важным персонажем в своей жизни.
Для Лифштинского подруга была доброй феей, которая могла в миг преобразить его полухолодный дом в теплое и светлое жилище, а кровать в остров райских игр и наслаждений. Ему очень нравилось то, что она легко исчезала и вновь появлялась по его желанию. Подруга же, молодая разведенная блондинка - терпела, ждала и верила, что рано или поздно, она навсегда  останется жить в  его доме. А Лифштински еще не был готов к тому, что сможет с кем-то делить путь в 14 метров из спальни на кухню и особенно к тому, что придется иметь дело с цифрами, связанными с ее жизнью.
В этом то и заключался весь трагизм, так как жизнь его последних двух десятилетий управлялась  и регулировалась цифрами из блокнота. Ведь стоило ему захотеть рвануть, скажем в Лондон или на какие-нибудь Канары с Сейшелами, купить дорогой костюм или новый телевизор -  как моментально перед глазами всплывали цифры, превращаясь в непреодолимую преграду. Они прекращали любое движение мысли, развитие иллюзии, приятных ощущений. Особенно ему были противны единицы, пятерки и нули - колья, серпы и пустота. Такая неубывающая, терзающая, безысходная пустота. Было ощущение, что эти цифры резали ему пальцы, входили внутрь, протыкали сердце, печень, мозг. К другим цифрам он относился более или менее спокойно и сколько не пытался, не мог объяснить себе, откуда появилось в нем это отношение к цифрам.
Он резко встал из-за стола. Посмотрел на неубранные чашку и тарелки с остатками завтрака. «Вернусь - уберу. А может все-таки  переселить к себе добрую фею?», - подумал он привычно. Выходя из дома, Лифштински включил сигнализацию, запер дверь. Потом вышел во двор и завел мотор машины.
В то самое утро рабочие начали  ремонт развязки на автобане ведущей в Бонн. И если бы Лифштински включил дорожное радио, если бы он снова не думал о прошлом, о цифрах, то может  быть заметил на дороге запрещающий знак и предупредительный щит. Но этого не случилось и машина на полном ходу въехала в, стоящий сразу за поворотом, желтый грузовик ремонтников. Впрочем он был не первым в тот день, кто не заметил ни знака, ни щита. По пути в больницу Лифштински отчетливо понял, что тот доктор, который когда-то в детстве вырвал его из мира тьмы, уже не успеет вновь его спасти.
Не помню кто рассказывал после похорон, но почему-то на поминках чаще всего его друзья цитировали выписки из его блокнота. Назывались цифры и пояснения к ним. Его хвалили за аккуратность и педантичность в ведении главной книги его жизни - книги приходов  и расходов.